Безымянная планета  

on-line журнал для поклонников Валерия Леонтьева, выпуск № 4

ТАНЕЦ ПТИЦЫ В КЛЕТКЕ

Леонтьеве столько написано. Я сам опубликовал больше десятка статей и интервью с Валерием Яковлевичем, а первое из них сделал еще в 1980-м, поэтому не удивляйтесь нашему разговору на «ты».

Последние года два, после серии хитроумных обменов, Валерий живет в Москве, но в ленинградском «Октябрьском» зале так его любят, так ждут. Здесь он как дома, и разговор у нас идет какой-то домашний — неспешный, с кофе и пачкой «Кэмела»...

—  Валерий,  года  полтора  назад мы сидели  тут же и   говорили   о   твоей   новой   рок-н-ролльной   программе «Дело   вкуса».    Я   тогда   был   в   полной   уверенности, что это мимолетный эксперимент. Ну надел ты костюм металлиста,    сделал    влажные    кудри,    записал    песни молодых   авторов — с   кем   не   бывает.   Я   был   уверен, что    это    штрих,    шутка,    игра,    и,    помню,    ты    меня обескуражил, объявив, что ты, оказывается, мечтал всю жизнь    петь    такую    музыку,    что    раньше    просто    не давали,  а  теперь  уж  ты   «дорвался».   Честно  говоря,   я в это не поверил.  Ну,  думаю,  полгодика-годик  порез­вится,    побалуется   с   дискотухой    и   рок-н-ролльчиком, а потом вернется к старой доброй эстраде.

И что теперь вижу?! Еще более танцевальную, дискотечную программу! Надо сказать, ты здорово прибавил в этом жанре и хотя не с первых песен, но убедил меня, завоевал. И все же, особенно когда прошла эта концертная возбужденность, когда я остыл, то вновь ударила мысль: а стоило ли вообще-то так убиваться?! Стоило ли тратить свой талант, энергию, силы на 22 песни в дискоупаковке?! Не замельчил ли ты?

—  Наверное, стоило. По тому, с каким настроением уходит   зритель   из   зала,   а   если   учесть,   что   он   еще и не сразу уходит, что долго не хочет уходить, думаю, что все-таки стоило! Учитывая ту трудную, тяжелую, тревожную обстановку, в которой все мы нынче живем, я отметаю, исключаю из репертуара большую часть «тяжелых песен», исключаю какие-то намеки на социальные мотивы. Мне хочется, чтобы ко мне пришли и получили заряд энергии, чтобы ушли веселые и довольные, забыв о том, о чем им долбят с утра до поздней ночи по радио и ТВ.

—  Но,  отметая  социальные темы,  ты  весьма  круто расправляешься и с темами вечными. А мы же помним, что   именно   на   этой   сцене   ты   был   Джордано,   пел столько потрясающих баллад — «рождался и умирал»...

—  Но   если   ты   обратил   внимание,   я   не   исключил совсем вечные темы. У меня серьезный финал — ком­позиция «Молитва», серьезное начало — «Мне кажется, что я  еще не жил»,  есть  песни  «вечные» — о  любви

Но стараюсь, чтобы крен был в сторону чего-то веселого, оптимистического, жизнеутверждающего. Пока мне хочется жить в своей профессии именно с таким настроением, именно с таким образом. То есть, Миша, это никакой не эксперимент, а если и был эксперимент, то, сам видишь, он уже слишком затянулся и превратился в некое статус-кво. Но что придумается завтра, чего душа попросит? Может быть, чего-то совсем противоположного. Кто знает...

—  А в Америку ты возил эту же программу?

—  Ничего не менял.

—  Для   меня   были   несколько   неожиданными   твои две   поездки    в   США.   Я   начитался   твоих   интервью, где    ты    говорил,    что    не    хочешь    ехать    на    Запад и чувствовать там себя «мальчиком для битья» — несолидно,   невыгодно,   обидно.   Ты   говорил:   лучше   поеду в Индию, на солидные коммерческие гастроли, в большие   залы    на   стадионы,    чем   отправлюсь    в    Париж, в клубы и рестораны. Но все-таки уехал в Штаты!

—  Сейчас все объясню. Дело в том, что я действительно   года   два-три   последних   ну   раз   шесть   точно отказывался  от  предложений   поехать   в  те же  Штаты, потому что организация тех  гастролей была очень не­серьезной.   Брали  меня   и   еще  от  силы   трех   человек. Так,  как обычно и едут все наши,— лишь бы там  что-то   подзаработать,   на   красоты   заморские   посмотреть. Мне же хотелось дождаться такого приглашения, что­бы   поехать   с   музыкантами,   с   балетом,   в   том   виде, в   каком   сегодня   существую   на   сцене.   И   вот   такое приглашение сделала мне фирма «Поп-арт-продакшн». Мы были там весь июль, а потом и весь ноябрь.

—  В Нью-Йорке?

—  В Нью-Йорке, Балтиморе, Филадельфии, Кливленде,  Миннеаполисе,  Чикаго, Сан-Франциско, Сан-Диего, Лос-Анджелесе.  Может быть,  что-то  я  и  не  назвал — все смешалось.

—  Ну и как успехи?

—  Не   собираюсь   сочинять   истории,   что   Америка валялась  у  моих   ног,   как   нередко  преподносят  свои гастроли   мои   коллеги.   В   основном   ко  мне   шла   русскоязычная публика из эмигрантской среды плюс какие-то любопытствующие американцы.

—  Говори уж прямо — пел в кабаках.

—  Нет, собирал залы. Пел в колледжах, но в основном  в  домах, залах—-от  тысячи  до  трех  тысяч  мест. В   кабаке  тоже   пел,   но  в   самый   последний   вечер,— в   «Национале»,   это  был   не  столько  концерт,   сколько собрание моих друзей-знакомых. Их обнаружилось такое   великое   множество,   что   я       подумать   не   мог.

Когда я на «Ярмарке» выходил в зал и публика начинала петь со мной, я то и дело говорил: «Привет, ты тоже уже здесь?», завидев очередную улыбающуюся физиономию.

—  Ну а они не спрашивали: «Я-то здесь, а ты почему не здесь»?

—  Спрашивали, но это для меня совсем не сложный, совсем не мучительный вопрос. Я продолжаю считать, что жить надо в Союзе, а ездить по белу свету,

—  А как тебе Штаты?

— Страна фантастическая. Насколько прекрасна, настолько и жестока... Рассуждать, вспоминать можно долго, но, я думаю, это не входит в рамки нашего разговора.

—  Ну   хоть   что-нибудь   расскажи.   Если   не   о   том, что    видел,    то    хотя    бы    о    том,    что...    ел.    Какие там встречал, хорошие продукты?

—  Плохих   там    не было  приходилось    принимать то,  что подавали. Очень полюбил океанские креветки, лангустов, омаров, которые почему-то уплыли от наших к    их    берегам.    Покушать    американцы    любят.    Едят, по-моему, больше, чем мы.

—  Больше?

—  В кафе и ресторанах подают гигантские порции. Народ вообще чрезвычайно миролюбивый, неагрессивный — даже   по   отношению   к   иностранцам,   которые бегут  в  Америку со  всего света.  В  лифте,  на  улицах мне то и дело говорили: «Хай!»

—  Жили вы в приличных отелях или,  как все русские, на жилье экономили?                                     

—  Не  в  супер,   не  в   пятизвездочных,   но  в отелях с бассейнами, с хорошей прислугой. В Лос-Анджелесе наш  менеджер  даже  побаловал  нас — поселил  на Ро­део-драйв,  самой дорогой  улице в  мире,  которая  вся забита   супермагазинами.   Я в   них   не   заходил.   Наши ребята  любопытства  ради   заглядывали,   но  долго там продержаться не могли.

 —  И тем не менее публику  потрясают эффектные черные наряды — явно фирменные! — в которые одеты теперь и ты, и твой коллектив.

—  Спасибо!   Наряды   нам   и   самим   страшно   нравятся. Одевались мы в магазинах для артистов, где все зависит    лишь    от    твоего    желания,    вкуса,    стиля,— проблем никаких.

—  Кроме наличия «зелененьких».

 — Понимаю, поэтому,  упреждая  вопросы,  говорю, что получал  я по тысяче долларов  за концерт,  а дал , пятнадцать концертов.

—  Неплохо. Вдвое больше высшей таксы для выступающих   перед   эмигрантами   советских   звезд.   Ты   вот сказал, что другие артисты хвалятся несуществующими победами  в  Штатах,  но, знаешь, сейчас тон рассказов несколько сменился:  да, говорят, мы выступали  перед эмигрантами, зато общались с крутыми звездами и менеджерами,   ногой   открывали   дверь   на   Си-би-эс  и   в Голливуд. Так что в следующий раз поедут записывать дуэт   с   Принсом   или   Мадонной,   отснимут   видеоклип в Голливуде. 

       — Нет, у меня не было никаких фантастических проектов, предложений. Снять крутой клип в Штатах? Об этом может рассказать лишь безумец. Это ж какие деньги! Ни один здравомыслящий продюсер не будет ни с того ни с сего вкладывать миллионы в раскрутку нового имени, тем более если новичок не американец. Насколько я понял, - американцев вообще не интересует неамериканская музыка в стиле «поп» и «рок». У них там переизбыток своих распрекрасных музыкантов, групп. Я выпустил, правда, кассету, которую они почему-то решили назвать «Птица в клетке». В Голливуде я был: участвовал в съемках третьей части фильма «Назад в будущее» и заодно еще в нескольких других, но лишь как рядовой зритель, заплативший 22 доллара за то, чтобы оказаться в голливудском городе чудес и фантастики.

—  Валера,   и   все-таки:   вот  эти   поездки   на   Запад что-то   в   творческом   плане   дают   такому   большому советскому артисту?

—  Вот   видишь,   Миша,   ты   даже   не   можешь   без смеха произнести эту фразу.

—  Да   нет,   ты   меня   не   так  понял.   А   впрочем, извини... 

—  Любая поездка в любую страну дает, мне кажется,   полезную  информацию.  Та же Индия — незаметно для  себя   я   оттуда  что-то   вывез  для   какого-то  внутреннего   наполнения.   То   же   и   со   Штатами — оттуда импортировал   заряд   хорошего   настроения,   бодрости, оптимизма, может быть, желание вгрызться в эту про­фессию еще больше, еще сильнее, еще лучше.

— А чувство угнетенности не возникало?

—  Да на каждом шагу.  Не угнетенности, а скорей сожаления, что какие-то вещи могли бы вполне и у нас иметься. Масса тех же бытовых мелочей.

—  Но,   насколько  я  знаю,  у   тебя  сейчас с  бытом как-то наладилось,  образовалось. Личный шофер, соб­ственная студия звукозаписи. После стольких мытарств — трехкомнатная   квартира .в   столице,   вовсю   идет   строительство дачи...

—  Я помню твое интервью- с Шевчуком,  где говорится    о    том,    что    я,    дескать,    получил    в Москве квартиру :на блюдечке.  Но мне ее  никто  не  давал  и давать, не собирался: я все сам же делал, эти обмены такими   сверхусилиями   давались.   Да,   я   кинулся   строить   дачу,   но,   знаешь, .только   потому,   что   квартира у   меня   весьма   условно — трехкомнатная.   Маленькая, и   в   доме   с   такой   слышимостью.   Вот   мне   и   захотелось    построить    дом,    который    бы    мог   стать    моим профессиональным прибежищем.

—Ты в Москве подолгу бываешь? Оброс уже столичными друзьями?

—  Куда там. Приезжаю  записаться,  отсняться,  отоспаться,   на   три-четыре   дня,   мне   некогда   водить   эти хороводы   дружбы.   Вот   сейчас   опять    приглашают — в   Японию,    Норвегию,    Германию,    все    в   ближайшее время.

—  Там тоже наши эмигранты?

—  Попробуем работать на обычную публику., В Индии,   кстати,   здорово   получалось.  Кроме   того,   я   тут долго думал, месяц читал-перечитывал сценарий одного фильма, где мне предложили сыграть роль этакого вселенского злодея. И я решился. Фильм, избави бог, не музыкальный а авантюрная фантастическая при­ключенческая картина с элементами мистики. Режиссер Гена Глаголев начнет съемки в марте, а моя часть будет в мае.

—  Глаголев?   Это   не   тот   ли   самый,   у   которого ты   собирался   сниматься   еще   в   эпоху   застоя?   Тогда, помнится, тебя не пустили  на съемки на... Кубу, объявив   невыездным.  Так,   выходит,   теперь   режиссер   все осознал, покаялся?

—  Да, была такая препротивная, некрасивая и характерная   для   тех   лет   история.   Но   вины   режиссёра   не было. Наоборот, он отказался снимать фильм без моего участия, и его тогда отстранили.

— Фильм ваш, судя по всему, собирается конкури­ровать с видеобоевиками. Там ты и будешь черпать вдохновение? Что ты вообще смотришь по видику?

—  Знаешь, актер вообще-то черпает  свое вдохновение неведомо откуда, неизвестно от чего, а вообще-то я люблю в кино самые разные, самые полярные вещи. Люблю   «Забриски   пойнТ»   Антониони,   давно   ставший классикой, и «Сердце Ангела», довольно свежий фильм. Люблю   комедии   с   Бетти   Мидлер,   люблю   серьезные психологические драмы. Жанр меня  не  волнует,  главное, чтобы форма была наполнена, чтобы все было классно сделано.  Мне бы  и самому  в  кино хотелось сделать что-то яркое, заметное— неважно, в, каком жанре.

—  Такой    картиной    для    тебя    и    для    миллионов твоих  поклонников  мог  бы  стать   фильм  Николая   Ма-щенко   «Иисус   Христос.   Суд».Но  из  вашего  диалога с   Марком   Захаровым   в   «Киносерпантине»   я   понял, что  нашлись   какие-то  влиятельные силы,   помешавшие тебе сыграть Иисуса. Мне говорили, что против твоей кандидатуры была церковь.

—  Насколько  я   знаю,   эту   картину   снимать   не  бу­дут   вообще.   Я   не   знаю   истинных   причин,   которые помешали режиссеру заняться этой работой. Вроде бы он  занят  теперь  сериалом  «Библия  для   школьников». А церковь? Действительно, она курировала эту картину, давала средства, но против меня ничего не имела...

Я думаю, что через некоторое время эта мода на религию у нас пройдет, как и всякая мода, ну а кто верил, тот и останется верующим.

—  А ты давно веришь?

.— Меня часто спрашивают: «Вы верующий?»

—  Но я спросил: давно ли?

—  Я всегда отвечаю: моя вера не состоит в поклонении  Богу  как  некоему  материально существующему объекту — пожилому, с бородой, который за нами все­ми   беззвучно   подглядывает,   наказывает   или   творит добрые   дела.   Скорей   всего,   я   верю   в   неоткрытые нами,   непознанные  законы  Вселенной,   какой-то  один, единый   Закон,   который   правит,   благодаря   которому существует все, что мы видим, и все, что мы не знаем. Я верю в непознанное, в то, что оно огромно, необъятно и значительно...

В нашем и так неспешном разговоре наступила длинная-предлинная пауза. Валерий закурил свой длинный «Кэмел», красивый молодой человек в спортив­ном Костюме, молчаливо присутствующий при нашем разговоре, предложил кофе. Я еще раз оглядел гримерку и рядом с обычными цветами, письмами, клави­рами увидел немаленькую стопку книг — самых разных. И исторических, и музыкальных, и художественных...

—  Неужели  все  прочитаешь?  Зачем   тебе  столько?

—  Нет,    не   справлюсь.    Но   все   равно   приятно — всё зрители дарят.  Моя  «Молитва»,  кстати, начинается со  слов:   «Дай,   Господи,   мне   вдоволь   книг,   чтоб   я   в чужих  умах  свой  ум   постиг».   Может,   поэтому  дарят.

—  И все-таки и эта песня, и эти строчки не главные в   твоей   нынешней   программе. -Видно,   ты   сегодня   и впрямь  реализуешься   в своем  сокровенном  где-то  не в музыке, а «на стороне»...

—^:Я   недавно  увидел   фильм   с   Филом   Коллинзом, играющим сложную драматическую роль. На сцене,  в клипах    он    другой.    Вот    и    я    в    музыке    чувствую себя    стесненным,  замкнутым.  Поэтому мне бы  и  хо­телось  сделать   что-то  в   кино,  а   может  быть,   сыграть в    театре    или    книгу    написать...    Тут   вот   Глоба   (мы     в гостинице соседями оказались) что-то смотрел у меня по   руке   и   сказал,   что   в   районе   пятидесяти   у   меня наметилась   совсем   другая   линия   известности,   совсем другой род деятельности.

—  А с Паулсом ты сейчас поддерживаешь отношения?

—  Года два не виделись.

—  Для меня был неожиданным его уход в большую политику, а для тебя?

—  Неожиданным. Насколько я его знал, он был целиком   погружен   в  свое  дело,   в   свою  музыку,   а  все остальное его мало волновало.

—  Это   я   к   вопросу   о   судьбы    изгибах.    Никто   не знает,   что   с   ним   произойдет...   Ну   а   может   быть,    и Леонтьев попробует заняться политикой или тебя все эти страсти не волнуют?

—  Почему  не  волнуют?  Я же  здесь  живу,   во всем этом   варюсь,    смотрю   этот   телевизор,    хотя   стараюсь и    не   смотреть.    Больше   всего   меня    угнетает    вопрос межнациональных   отношений,   У  меня   в   детстве   были друзья — один — еврей,   другой — осетин,  третий — украинец,     и     мне    было     глубоко     плевать,     кто     какой национальности.  И сегодня  не понимаю:   почему  люди должны    жить     кучками,    по    национальности?    Почему в    США    существует   только    территориальное   деление и    мало   кого   интересует,    кто   тебя    родил,    кем   была твоя .бабушка.

—  И даже негры не слишком угнетены.

—  Они  там  прекрасно себя  чувствуют  и,  по-моему, начинают белых угнетать.

—  Ну   а  у   нас   какое   ты   предсказываешь   развитие событий? Не коснется ли это музыки, твоего дела?

—  Уже   коснулось,   хотя   люди   всегда   будут   требовать    хлеба    и    зрелищ.    Я    и    сам    удивляюсь:    вокруг такие   проблемы,   такой   вал   информации,   а   они   идут на концерты, танцуют, радуются. А может быть, потому и    идут,    что    знают:    здесь    ничего    не    будет    сказано в    стиле    ТСН,     но    будет    весело,    а    может    быть,    и грустно,    но    по    другому    поводу,    нежели    очередной дефицит.

—  Я    удивляюсь:    твоя    публика    не   стареет?    Уже третье поколение идет.

— Да, пошли уже те детки, которых и на свете не было, когда я пел. Я тут недавно посмотрел повтор фильма «Как стать звездой?», где попугай Вака ехидничает, разговаривая со мной: «А все равно на твоих концертах молодежь не танцует!»

—  Мне   рассказывали,   что  в   Москве,   в   «Олимпий­ском», где был стоячий партер, творилось нечто...

—  Да,    было    весело,    и    вообще,    когда    работаю, дворцы    спорта    «на    стоячку»,    все    так    классно,    все катит...

Что ж, пора было Валерию Яковлевичу собираться на сцену, настраиваться на программу, которая требо­вала забыть обо всем, что творилось в нынешнем безумном котле блокадного-90 Ленинграда. Но никто и ничто, казалось, не в силах остановить, задержать его.

Материал из книги "Рандеву со звездой" Михаила Садчикова